Конечно. Мы всегда узнаем, когда вагоны приходят в движение. Расскажи нам, однако, – как ты нашел дорогу. С момента последнего посещения прошло очень много времени, и мы опасались, что секрет утерян. Говоривший это был прерван одним из своих спутников. – Я думаю, Джерейн, нам лучше умерить свое любопытство. Серанис ждет. Имени “Серанис” предшествовало слово, незнакомое Элвину, и он решил, что это своего рода титул.

Он понимал их без затруднения, и это не казалось удивительным.

Эти слова ничего не проясняли. Но прежде чем Элвин смог продолжить свой допрос, снова вмешался Хилвар. Его расспросы были столь терпеливы, полны сочувствия и в то же время глубоки, что Элвин предпочел не прерывать их, несмотря на свое нетерпение. Он не желал признавать, что Хилвар интеллектуально превосходит. Но, без сомнения, присущий Хилвару дар обращаться с животными распространялся даже на это фантастическое существо.

Более того, оно, как видно, не осталось безучастным.

Все эти заброшенные здания были в безупречном — ни пылинки. — состоянии, которое жители Диаспара, кстати сказать, принимали как нечто само собой разумеющееся, как часть нормального порядка вещей. Порой Олвин встречал плывущего робота, совершающего, очевидно, инспекционный обход, и всякий раз задавал машине свой сакраментальный вопрос.

Все это было без толку, потому что встречавшиеся ему машины не были настроены на ответ человеческой мысли или речи.

И хотя, вне всякого сомнения, они осознавали его присутствие, потому что вежливо отплывали в сторонку, чтобы дать ему пройти, завязывать с ним разговор категорически не желали. Случалось, что Олвин на протяжении долгих дней не встречал другого человеческого существа. Когда его начинало мутить от голода, он заходил в какое-нибудь из заброшенных жилых помещений и заказывал себе обед.

Чудесные машины, о существовании которых он и не задумывался, после целых геологических эпох сна немедленно пробуждались к действию.

Программы, которые они хранили в своей памяти, вдруг возникали к жизни где-то на самой границе реального, непостижимым образом преобразуя подвластные им вещества. И вот уже блюдо, впервые приготовленное каким-то безвестным чародеем поварского искусства сто миллионов лет назад, снова вызывалось к существованию, чтобы порадовать человека изысканностью вкусового богатства или, на худой конец, просто утолить его голод.

Это не тревожило Джезерака, хотя он прекрасно понимал, о чем они думают. В том, что он давал поучения наиболее оригинальному из умов, зародившихся в Диаспаре со времен Рассвета, тоже была несомненная честь, и уж ее-то у него никто не мог отнять. Лишь закончив изложение фактической стороны своих приключений, Элвин ненавязчиво попытался прибегнуть к убеждению. Он каким-то образом должен был внушить этим людям истины, постигнутые им в Лисе; но можно ли было заставить их понять нечто невиданное и с трудом вообразимое.

– Трагично, – сказал он, – что две выжившие ветви человеческого рода оказались разделенными в течение столь огромного промежутка времени.

Когда-нибудь мы, может быть, узнаем, как это могло случиться; сейчас же более важно устранить этот разрыв и не допустить, чтобы он произошел вновь.

Но Олвин никогда не видел неба в его древней красе и поэтому просто не представлял себе, что же оказалось утрачено. Холод, пронизывающий его до костей, заставлял возвращаться обратно, в город. Олвин оторвался от решетки и принялся растираться, чтобы восстановить кровообращение в озябших руках и ногах. Впереди, в том, дальнем коице туннеля, свет, струившийся из Диаспара, был настолько нестерпим, что на мгновение пришлось отвести.

За пределами города существовали и день и ночь, но в его стенах сиял вечный полдень.

По мере того как солнце садилось, небо над Диаспаром наполнялось рукотворным светом, и никто не замечал мига, когда исчезало естественное освещение. Люди изгнали тьму из своих городов еде до того, как научились обходиться без сна. Единственная, так сказать, ночь, которая когда-либо задевала Диаспар своим крылом, наступала во время случавшегося достаточно редко и совершенно непредсказуемого затемнения — время от времени оно окутывало Парк, превращая его в средоточие какой-то Олвин медленно двинулся в обратный путь через зеркальный зал.

Его сознание все еще было занято картиной ночи и звезд.

Но косвенные свидетельства имелись: невысокие холмы и пологие долины были испещрены идеально точными полусферами, часть которых располагалась в виде сложных, симметричных На последней планете они научились осторожности и, тщательно рассмотрев все варианты, остались высоко в атмосфере, отправив вниз робота. Его глазами они увидели, как одна из полусфер приближалась до тех пор, пока робот не завис в метре от совершенно гладкой поверхности без каких-либо деталей.

Не было ни малейших признаков входов и вообще намеков на предназначение этой конструкции.

Она была довольно велика – свыше тридцати метров в высоту; некоторые из соседних полусфер оказались еще .

Там — пара изъеденных временем пилонов отмечали место, которое когда-то было позицией грандиозных ворот. Повсюду рос мох и какие-то ползущие растения, крохотные карликовые деревья. Даже ветра и того здесь не чувствовалось. Так Олвин и Хилвар пришли к развалинам Шалмирейна. Скалы, которые были способны потрясти мир и обратить его в прах, обернулись пламенем и громом и потерпели сокрушительное поражение, натолкнувшись на эти стены и на ту энергию, которая ожидала за ними своего часа.

Когда-то это такое мирное небо полыхало огнем, вырванным из самого сердца звезд, и горы Лиза, должно быть, стонали; будто живые существа, на которые обрушивается ярость их хозяина.

Шалмирейн никогда не был захвачен кем бы то ни. Но теперь эта крепость, эта необоримая твердыня пала, захваченная и уничтоженная терпеливыми усиками плюща, поколениями слепых червей, неустанно роющих свои ходы, и медленно наступающими водами озера. Ошеломленные величием этих колоссальных развалин, Олвин и Хилвар приближались к ним в полном молчании.

Они ступили в тень разрушенной стены и углубились в своего рода каньон: горы камня здесь расселись.

Озеро лежало перед ними, совсем рядом, и вот уже они стали у самой кромки воды, волны плескались у их ног.

Ощущение это не было неприятным, скорее — просто новым, и оно-то и позволило Олвину впервые испытать, что это такое — настоящая телепатия, способность, которая в его народе ослабла настолько, что теперь ею можно было пользоваться только для того, чтобы отдавать команды машинам. Когда Сирэйнис пыталась овладеть его сознанием, Олвин немедленно взбунтовался, но вот этому вторжению в свой разум он сопротивляться не.

Во-первых, он почувствовал, что это было бы просто бесполезно.

А во-вторых, это вот создание, чем бы оно там ни было, никак не представлялось недружественным, Он расслабился, безо всякого сопротивления воспринимая вторжение интеллекта, бесконечно более высокого, чем его собственный, исследующего сейчас его мозг. Но тем не менее он был не совсем прав. Вэйнамонд сразу же увидел, что одно из этих двух существ значительно более восприимчиво и относится к нему с большей теплотой, чем другое.

Очень коротко Коллитрэкс коснулся общепринятой истории человечества. Он говорил о загадочных людях цивилизаций эпохи Рассвета, которые не оставили после себя ничего, кроме горстки великих имен и каких-то тусклых легенд об Империи, Даже в самом начале — так принято было считать — Человек стремился к звездам и в конце концов достиг. В течение миллионов лет он бороздил пространства Галактики, прибирая к рукам одну звездную систему за.

Затем из тьмы за краем Галактики Пришельцы нанесли свой удар и отобрали у Человека все, что он уже считал.

Отступление в тесные рамки Солнечной системы было горьким и продолжалось несколько столетий. Сама Земля едва избежала уничтожения благодаря легендарным битвам, которые гремели вокруг Шалмирейна.

Элвин ожидал этого: шансы были очень малы, и он не испытал большого разочарования. Абсолютно спокойные воды озера уже не колебались в том непрекращающемся биении, которое так изумило их в первый. Элвин встал на колени у края воды и всмотрелся в холодную, темную глубину.

Я помню время, когда эта картинка была новой – всего восемь тысяч лет назад, в мою предыдущую жизнь. Придя на это место еще через дюжину жизней, я обнаружу, что плитки полностью износились. – Не вижу в этом ничего особенного, – ответил Элвин. – В городе есть и другие произведения искусства, недостаточно хорошие, чтобы храниться в схемах памяти, и не столь плохие, чтобы подвергнуться немедленному уничтожению.

Когда-нибудь, я полагаю, придет другой художник и выполнит работу.

И его работе не позволят износиться. – Я знал человека, создавшего это стену, – проговорил Хедрон, продолжая ощупывать трещины в мозаике. – Странно, что об этом я помню, а самого человека -. Может быть, он мне не нравился, и я стер его образ из моего сознания, – он усмехнулся. – А может быть, я изготовил стенку сам, во время одного из артистических приступов, и был так раздражен отказом города сделать ее вечной, что решил позабыть обо всей этой истории.

Ага, я так и знал, что эта плитка отвалится.

Он ухитрился отодрать кусочек золотой плитки и казался очень довольным этим мелким вредительством. Он бросил обломок на землю, добавив: – Теперь обслуживающим роботам придется что-нибудь с этим Благодаря неведомому инстинкту, называемому интуицией и пробивающему себе путь там, где чистая логика бессильна, Элвин понял, что все это – урок для него .

5 Tipps für die Partnersuche


Hi! Do you want find a partner for sex? Nothing is more simple! Click here, registration is free!